Неточные совпадения
Он не чертил ей таблиц и чисел, но говорил обо всем, многое читал, не обегая педантически и какой-нибудь экономической теории, социальных или
философских вопросов, он говорил с увлечением, с страстью: он как будто рисовал ей бесконечную, живую картину знания. После из памяти ее исчезали подробности, но никогда не сглаживался в восприимчивом
уме рисунок, не пропадали краски и не потухал огонь, которым он освещал творимый ей космос.
Он представил его человеком слабоумным, с зачатком некоторого смутного образования, сбитого с толку
философскими идеями не под силу его
уму и испугавшегося иных современных учений о долге и обязанности, широко преподанных ему практически — бесшабашною жизнию покойного его барина, а может быть и отца, Федора Павловича, а теоретически — разными странными
философскими разговорами с старшим сыном барина, Иваном Федоровичем, охотно позволявшим себе это развлечение — вероятно, от скуки или от потребности насмешки, не нашедшей лучшего приложения.
Угадывая законы явления, он думал, что уничтожил и неведомую силу, давшую эти законы, только тем, что отвергал ее, за неимением приемов и свойств
ума, чтобы уразуметь ее. Закрывал доступ в вечность и к бессмертию всем религиозным и
философским упованиям, разрушая, младенческими химическими или физическими опытами, и вечность, и бессмертие, думая своей детской тросточкой, как рычагом, шевелить дальние миры и заставляя всю вселенную отвечать отрицательно на религиозные надежды и стремления «отживших» людей.
Религиозный опыт в своей непосредственности не есть ни научный, ни
философский, ни эстетический, ни этический, и, подобно тому как
умом нельзя познать красоту (а можно о ней только подумать), так лишь бледное представление о опаляющем огне религиозного переживания дается мыслью.
Такова троица у Плотина: Единое —
Ум — Душа; хотя по эманативному своему смыслу шютиновская троица и существенно отличается от христианской, она остается гениальной попыткой
философского осознания три-ипостасного образа, живущего в человеке.
Итак, мы различаем: 1) внефилософское, религиозное мифотворчество; 2) догматику, представляющую внешнюю систематизацию догматов; 3) религиозную философию как
философское творчество на религиозные темы; 4) «общую» философию, которая представляет собой искание «естественного», языческого
ума, но, конечно, все же оплодотворенное какой-либо интуицией; 5) канон философии, ее поэтику и технику, куда относятся разные отрасли «научной философии» (гносеология, логика, феноменология, наукоучение).
Не знаю, как они выносили мою
философскую и культурную усложенность, мой склонный к проблематическому
ум.
Мне кажется, что
ум человеческий в каждом отдельном лице проходит в своем развитии по тому же пути, по которому он развивается и в целых поколениях, что мысли, служившие основанием различных
философских теорий, составляют нераздельные части
ума; но что каждый человек более или менее ясно сознавал их еще прежде, чем знал о существовании
философских теорий.
Киреевский писал в своей программной
философской статье: «Как необходима философия: все развитие нашего
ума требует ее.
Если он в чисто
философском смысле не стоял на высоте Герберта Спенсера, или Литтре, или даже Дж. Ст. Милля, то ведь тут нужен другой оселок. Но я беру цельность писательской личности, в которой
ум, талант и гражданские чувства сочетались бы в такое целое.
— Такая же, как между всякой философией и религией: первая учит познавать сущность вещей посредством разума, а религия преподает то, что сказано в божественном откровении; но путь в достижении того и другого познания в мистицизме иной, чем в других
философских системах и в других вероучениях, или, лучше сказать, оба эти пути сближены у мистиков: они в своей философии
ум с его постепенным ходом, с его логическими выводами ставят на вторую ступень и дают предпочтение чувству и фантазии, говоря, что этими духовными орудиями скорее и вернее человек может достигнуть познания сущности мирового бытия и что путем
ума человек идет черепашьим шагом, а чувством и созерцанием он возлетает, как орел.
Люди чистой науки, делавшие астрономические и физические открытия или установлявшие новые
философские начала, умели слушать голос естественных здравых требований
ума и помогали человечеству избавляться от тех или других искусственных комбинаций, вредивших устройству общего благоденствия.
Когда он успокоился, то прежде всего ему пришло на мысль, что бедному Михаилу Аверьянычу теперь, должно быть, страшно стыдно и тяжело на душе и что все это ужасно. Никогда раньше не случалось ничего подобного. Где же
ум и такт? Где уразумение вещей и
философское равнодушие?
В сложной истории раскрытия сущности духа
философское и религиозное понимание духа были различны: философия понимала дух главным образом как разум,
ум, религиозные же течения понимали дух как силу высшей жизни, которая вдыхается в человека Богом, т. е. понимали более целостно.
В характере наших собеседований было замечательно то, что лица в наших разговорах играли относительно очень небольшую роль; мы почти никогда не говорили о ком — нибудь, а всегда о чем — нибудь — и потому разговор наш получал форму не осуждения, а рассуждения, и через это беседе сообщался спокойный,
философский характер, незаметно, но быстро давший моему
уму склонность к исследованию и анализу.
«Жизнь хороша!»… Сотни веков люди ломают себе голову, как умудриться принять эту загадочную жизнь. Обманывают себя, создают религии,
философские системы, сходят с
ума, убивают себя. А дело совсем просто, — жизнь, оказывается, хороша! Как же люди этого не заметили?